«Молодежка» сделала Ивана Жвакина знаменитым на всю страну, но «Ледниковый период» вывел актера в совершенно иной свет. В хоккейной экипировке он уже был привычен зрителю, а вот выйти на лед в роли фигуриста — задача уровня космоса. Партнером Ивана стала одна из самых ярких звезд мирового фигурного катания — Александра Трусова.
Ниже — большой разговор о том, как актер оказался в шоу, что происходило за кулисами, как он пережил критику Татьяны Тарасовой, зачем ему «Спартак» и почему Трусова — «достояние России».
—
— Как вообще произошло твое попадание в «Ледниковый период»?
— Давно поглядывал в сторону этого проекта: мне всегда нравилась сама идея — артист выходит на лед и пробует себя в совершенно непривычной среде. В какой‑то момент мой агент сказал: «Сейчас как раз идет набор, хочешь попробовать?» Но история была нетипичная: обычно участников отсматривают осенью, в сентябре, а съемки идут ближе к Новому году. В этот раз все сжалось — нас спешно формировали уже в декабре.
Тренироваться начали буквально за месяц до первого съемочного дня. На тот момент мой уровень фигурного катания был честно равен нулю. Я привык к льду в коньках хоккеиста, а тут — лезвия фигурных, вращения, шаги, дуги, поддержи. По ощущениям — как будто с Земли внезапно переселился на Марс.
— Ты и сам сравнивал фигурное катание с чем‑то инопланетным.
— Так и есть. Если задуматься, природа вообще не предполагает, что человек должен нестись на тонких лезвиях по льду, да еще и прыгать, вращаться, выполнять хореографические элементы. Фигурное катание придумали какие‑то добрые инопланетяне, любящие прекрасное. Для неподготовленного человека это совершенно другой мир. Хоккей и фигурное катание — два разных измерения, хотя лед вроде бы один и тот же.
— Что ты знал об Александре Трусовой до участия в шоу?
— Если честно, за Олимпиадами раньше особо не следил, хотя фамилию Трусовой слышал — ее невозможно было не заметить, когда она творила историю своими четверными. И вот мне говорят: «Твоя партнерша — серебряный призер Олимпийских игр». Сначала сработала гордость — все‑таки это спортсменка экстракласса. А потом включился страх: ты выходишь на лед с человеком, которого вся страна знает и обожает. Я серьезно колебался: потяну ли такую ответственность? Но отступать мне никто не разрешил — ни я сам, ни команда проекта.
— Каким ты представлял ее до первой встречи? Строгой, мягкой?
— Вообще не строил ожиданий. Просто пришел работать. Первая встреча, мягко говоря, прошла забавно. Саша увидела мой реальный уровень катания — а вернее, его отсутствие. Я, по сути, стоял на коньках как новичок.
— И что она сказала?
— Ничего особенного не сказала — и это было даже страшнее. Я сразу начал заниматься отдельно с тренером: отрабатывал базовую технику, учился держать корпус, ехать увереннее, не падать на каждом повороте. Только когда появилась хоть какая‑то основа, мы стали репетировать номера уже вместе. Целый месяц я пахал индивидуально, чтобы хотя бы немного соответствовать уровню проекта.
— Какой ты увидел Сашу в работе?
— Это очень собранный человек. Она требовательна и к себе, и к партнеру, при этом предельно дисциплинированна. В фигурном катании по‑другому нельзя: ты с детства живешь в конкурентной среде, где малейшая расслабленность стоит медалей. Я к ее замечаниям прислушивался без споров — понимал, что рядом со мной не просто коллега по шоу, а спортсменка мирового уровня.
— Какой ее совет оказался для тебя самым важным?
— Парадоксально, но самое ценное, что она говорила: «Расслабься и получай удовольствие». В момент, когда ты только учишься элементарно стоять на льду и понимаешь, что через пару недель это увидит вся страна, расслабиться невозможно. Я ощущал себя белой вороной среди людей, для которых лед — второй дом. Но именно Сашина фраза постепенно помогала отгонять панику и искать удовольствие в процессе.
— Ты делился с ней своими переживаниями или держал в себе?
— Глубоких разговоров по душам у нас не было — в основном общались в рамках тренировок: что, как, где исправить. У Саши сейчас вообще другой, более важный период в жизни: она стала мамой. Ребенку всего полгода, это крошка, требующая постоянного внимания. Она приезжала, мы работали, отрабатывали элементы, и она сразу уезжала домой. Я относился к этому очень спокойно и с пониманием.
— Но у тебя прозвучала фраза о том, что, по твоему мнению, Трусова тренируется недостаточно. Много кто воспринял это как упрек.
— Я не ожидал, что отдельную реплику так выдернут из контекста. Я общался со своей аудиторией, делился эмоциями после тяжелого дня, а в итоге это превратили в громкий заголовок. Если бы знал, к какому хейту это приведет,, возможно, сформулировал бы иначе или вообще промолчал. Там не было цели обвинить Сашу.
— Тогда зачем вообще был такой жесткий посыл?
— Это, наверное, реакция на стресс. Я очень переживал за результат. Когда вы выходите в паре, ответственность делится поровну: если что‑то идет не так, зрители не разбираются, кто недоработал, — они видят номер в целом. Хотел, чтобы мы смотрелись максимально собранно, чтобы зрители увидели сильный дуэт, а главное — чтобы все наши рисковые элементы заканчивались безопасно. Я не фигурист, у меня нет многолетней базы, поэтому любой сложный момент — это реальный риск падения или травмы. Отсюда и нервозность.
— Как Саша отреагировала, когда вокруг твоих слов начался шум?
— Мы сразу все обсудили. Я объяснил, что не собирался ее задевать, что говорил о своих страхах и ответственности, а не про ее отношение к делу. Она все поняла. Надо понимать, что уровень внимания к ней намного выше, чем ко мне. Любая мелочь, связанная с Трусовой, моментально разлетается и обсуждается. Это обратная сторона статуса спортсменки мирового класса.
— Сказывалось ли на шоу ее желание вернуться в большой спорт?
— Если честно, я не лез в эту тему глубоко — это ее внутренняя территория. Но мы аккуратно пробовали разные элементы, и было видно, что спортивная злость и амбиция у нее никуда не делись. Многие поддержки и сложные элементы отрабатывались сначала с тренером, чтобы понять механику, а потом уже переносились на нас. У каждого человека своя физика: рост, вес, центр тяжести — и ощущения в поддержке у всех разные. Для меня же главным условием участия было одно: не имею права на ошибку. Я должен был откатать все восемь наших программ максимально чисто и безопасно.
— Помнишь свои ощущения перед первым прокатом перед камерами?
— Меня колотило дико. В голове вертелось: «Что я здесь делаю? Как я сюда попал? И как вообще люди катаются и еще умудряются улыбаться?» При этом надо понимать: выпуск в эфире — один, а снимают за раз сразу несколько программ. В первый заход мне повезло — мы катали только один номер в день. А потом график стал жестче: по два, а в последнюю сессию — по три номера. Последние три дня съемок — это когда ты просыпаешься и уже устал.
— Что было самым сложным на этом финальном отрезке?
— Организм работал на пределе. Фигурное катание — это жесткое кардио, постоянное напряжение корпуса, ноги горят, дыхания не хватает. Организаторы все время повышали скорость проката, добавляли поддержки, усложняли рисунок. Плюс специфика: ты должен долго ехать на одной ноге, контролируя перекаты и дуги.
— На какой ноге тебе было легче кататься?
— Приходилось, конечно, кататься на обеих, но почему‑то повороты налево мне давались лучше. Направо — все время было чувство неуверенности, и это приходилось тщательно маскировать. У многих фигуристов есть любимые и нелюбимые направления, свои «сильные» и «слабые» вращения. Я впервые это прочувствовал на себе.
— Какие элементы казались совершенно нереальными, а потом вдруг начали получаться?
— В первую очередь — поддержки. Когда тебе говорят: «Сейчас поднимешь партнершу над головой, поедешь и еще сделаешь поворот», — внутренний голос кричит: «Вы в своем уме?» Это огромная ответственность: перед тобой не просто партнерша по танцу, а человек, который жизнь посвятил спорту и уже пережил не один десяток падений. Ты не имеешь права добавить ей новый травматичный эпизод только потому, что не уверен в себе. Но когда с каждой репетицией риск превращается в отработанное движение, приходит то самое ощущение полета.
— В какой момент ты почувствовал, что перестал быть «чужим» на льду?
— Наверное, где‑то к середине проекта. Ты уже не боишься каждого шага, начинаешь думать не о том, как бы выжить, а о том, как сыграть сцену, где добавить эмоции, как точнее передать музыку. Включается актер внутри фигуриста. Тогда же начинаешь получать настоящее удовольствие от процесса, а не только адреналин от страха.
— Тебя часто обсуждали эксперты, в том числе Татьяна Тарасова. Как ты воспринял ее критику?
— Я прекрасно понимал, куда иду. Если ты выходишь на лед в проекте, где судит Татьяна Анатольевна, надо быть готовым к прямоте. Она человек старой школы, не раз выигрывала Олимпиады со своими учениками, ее взгляд очень требовательный. Когда слышал ее замечания, где‑то было обидно — все мы живые, но при этом я ясно понимал: это часть игры, часть профессии. Она оценивает не актера, а номер, технику, образ.
Где‑то я соглашался, где‑то внутренне спорил, но воспринимал это как мастер‑класс в прямом эфире. Не каждый день тебе бесплатно объясняют, что не так в твоем катании.
— Был момент, когда критика реально задела?
— Бывало, что после эфира выходил со льда и думал: «Ну все, я больше не выйду, хватит». Но на следующий день снова шел на тренировку и понимал, что единственный способ ответить на любую критику — стать лучше. Для меня это было, скорее, не унижение, а мотивация.
— В заголовках рядом с твоим именем постоянно всплывает «Спартак». Как ты оказался связан именно с этим клубом?
— «Спартак» — это моя эмоциональная привязка еще со школьных времен. Друзья, двор, постоянные разговоры о футболе — и как‑то само собой выбрался красно‑белый путь. Потом появился «Молодежка», хоккейная тема, и многие подумали, что в спорте я больше про клюшку и шайбу. Но футбольный «Спартак» — это история, которая со мной очень давно, тут и детская ностальгия, и общий драйв трибун.
Когда я говорю о «Спартаке», люди иногда удивляются: как это сочетается с фигурным катанием? А я в ответ улыбаюсь: спорт и эмоции — универсальный язык. И на льду, и на стадионе болельщик хочет одного — искренности.
— Помог ли опыт «Молодежки» хоть как‑то на «Ледниковом периоде»?
— Да и нет одновременно. С одной стороны, я уже знал, что такое лед, падения, перчатки, шлем — был привычен к холоду, к самому пространству арены. Но с другой — в «Молодежке» за тебя делают каскадеры, есть монтаж, крупные планы, дубли. В фигурном катании все очень честно: один прокат, одна попытка. Никакой второй дубль тебе не поставят. Если упал — упал при всех. В этом смысле «Ледниковый период» teaches жесткой дисциплине и внутренней собранности.
— Изменила ли работа с Трусовой твое отношение к фигурному катанию?
— На 180 градусов. Раньше это был красивый фон по телевизору: блестки, музыка, вращения. Сейчас я вижу адский труд за каждым легким движением. Люди начинают в три‑четыре года, годами тренируются по два‑три раза в день, переживают травмы, неудачи, переходы от тренера к тренеру. А мы, зрители, видим только две с половиной минуты на льду. После того, как ты хоть немного попробуешь этот мир изнутри, невозможно относиться к фигуристам с пренебрежением.
Я искренне считаю, что Саша — достояние России. Человек, который в таком возрасте сделал то, что многие не могут сделать за всю карьеру. И, честно, для меня большая честь, что у меня в жизни была возможность пару месяцев поработать с ней в одной команде.
— Что бы ты хотел сказать зрителям, которые смотрят шоу и критикуют участников за ошибки?
— Любая критика имеет право на существование, но хочется напомнить: перед вами на льду не каскадеры, а живые люди. Артисты, спортсмены, кто‑то впервые в жизни встал на фигурные коньки. За красивым номером всегда стоит чей‑то страх, боль в мышцах, часы репетиций.
Если вам не понравился номер — это нормально. Но, может быть, стоит иногда посмотреть не только на недочеты, а на то, какой путь проделал человек, чтобы просто выйти на лед и не убежать в последний момент. Для меня «Ледниковый период» стал школой смелости. И, надеюсь, зрители это тоже почувствовали.